«Даже железо в какой-то момент ржавеет и гнется»: эксперт о социально-политических настроениях россиян

Этот материал вы также можете посмотреть во «ВКонтакте».

Как часто ваших интервьюеров на телефонах или на пороге квартир принимают за мошенников? Как вообще удается убедить обычного человека открыть дверь и говорить с незнакомцем, да еще и о политике?

Это замечательная, очень сложная и опасная, но душеспасительная во многом профессия – интервьюер и социолог-аналитик. Никто не учит, как это делать. Очень часто это интуиция и обучение происходит в процессе.

Конечно, принимают за мошенников. Сейчас всё реже мы делаем опросы по телефону – это уже бесполезно. Меньше 1% россиян откликаются. По-прежнему такие опросы есть, но компании стараются от них отказываться. Сейчас мы стараемся комбинировать: и по месту жительства, и по телефону. Фонд «Общественное мнение» проводит опросы в основном по месту жительства. Это очень сложно. Большое уважение тем интервьюерам, которые, в том числе в Красноярске и крае, проводят исследования.

Не получается ли так, что ваши опросы отражают мнение только определенного склада людей – разговорчивых или тех, у кого много свободного времени?

Открывают дверь люди специфические. Берут трубку и ведут разговор тоже люди, которые готовы к контакту, разговорчивые. Иногда, наоборот, слишком тревожные, иногда доброжелательные. Но мы не скрываем, что опросили тех, кто согласился с нами вести беседу. А тех, кто отказался, мы фиксируем – проценты, не поимённо. Важно знать, сколько отказываются: 25% или 35%.

Социологи понимают, что есть такая проблема: пытаются взвешивать, подбирать адекватные методы, чтобы наши ответы, наши данные более-менее репрезентативно отражали мнение россиян.

Какой процент отказа был бы критическим?

На экзитполе 35-38% отказов – это нормально. Это общемировая практика. 25-30% – нормально. Хочу обратить внимание: в опросах по месту жительства отказов меньше, потому что, во-первых, у нас прекрасно обученные, приятные интервьюеры. Если уж я попала в подъезд, вы мне открыли дверь, то мы в состоянии удержать разговор – есть определенные доброжелательные техники. Очень многие хотят с нами говорить, потому что по-прежнему верят, что сигнал дойдет наверх, и что-то изменится.

Вы приехали в Красноярск на медиафорум с темой про настроения россиян в 2026 году. Красноярский край – зауральский регион, с достаточно обостренным чувством справедливости. По вашим отчетам это видно? Есть ли у красноярцев свой, особый «социологический профиль? 

Я омичка, но, как многие омичи, уехала в Москву. В Красноярск приезжаю с большим удовольствием, именно любопытно посмотреть на местный характер. Сильный характер и очень независимый. Это не общероссийская картина – независимость, жажда справедливости, стойкость. Любопытно наблюдать. Несмотря на то, что везде тревога присутствует, у жителей края она, безусловно, есть, но нет панических настроений. Это говорит о жизнестойкости.

Когда-то Красноярский край считался таким «Нью-Гэмпширом», если мы о политических выборах говорим. Но уже лет 10 все политологи говорят, что это дано не так. Почему?

Люди меняются, происходит очень много интересных политических процессов в самом регионе. Влияют и поколенческие смены: пришли и миллениалы, и зумеры подрастают, голосуют. Общий профиль меняется. Я думаю, что Сибирь 2026 года сложно сопоставить с Сибирью 20 лет назад. Поэтому, думаю, зарождается новый тренд, и мы будем его обязательно наблюдать.

Какая проблема сейчас волнует сибиряков?

СВО, конечно. Без этого никак. Потому что приграничные регионы реагируют на это в своем ключе – такая «мобилизация», а у Сибири, с одной стороны, включенность в эти процессы, а с другой – определенная автономность. Налеты уже на города сибирские вызывают шоковую реакцию – «враг дома».

С другой стороны, есть много других проблем, не только геополитических. Есть проблемы с ожиданием экономических сложностей. Прошли выбор, есть новая забота: а не будет ли всё хуже в новом году? Бензиновая тревожность, которая передается очень сильно.

Тревожность – это стечение разных факторов. Это и геополитика, и экономика, и информационный перегруз, и усталость, и отсутствие солнца – всё, что угодно, зашло в один такой сложный пучок. Поэтому говорить о какой-то специфике края я бы не решилась, хотя, говорят, что бензиновые опасения здесь очень специфические.

В своей научной работе вы много исследовали тему ментального здоровья общества в условиях неопределенности. Скажите как доктор наук: мы прошли пик общественной тревожности, или люди просто выработали психологический иммунитет к перманентному стрессу?

Хорошая новость – да. Есть уже механизм адаптации. Мы стали уже приспосабливаться. Это ведь длится 6 лет: ковид – 2022 год. Потом более-менее у нас было равновесие тревожности и спокойствия. 2026 год тяжелый, сильно изменилась ситуация. Сейчас, в последние недели, у нас линя спокойствия выросла. Мы все-таки вырабатываем иммунитет против тревоги.

Но есть и тревожная новость про тревожность: неизвестно, как все развернется в новом году. Не у всех выработан запас прочности, даже железо в какой-то момент ржавеет и гнется. Поэтому может быть и новый поворот, к которому мы не готовы еще.

Фонд «Общественное мнение» еженедельно замеряет уровень недовольства и протестного потенциала. Как за последние годы изменилось отношение людей к местной власти, к губернаторам? Стали ли россияне требовательнее к региональной элите?

Нет. В этом и интерес для социологов. Получается, что уровень доверия к президенту высокий. Выборы показывают, что явка высокая, проголосовали очень хорошо за «Единую Россию» и за другие партии тоже. Протестные настроения очень равновесны в течение многих лет – на минимуме. Но есть тревога. При этом есть жизнестойкость. Мы не просто терпим, вы вырабатываем новое: «несмотря на всё, мы будем держаться». Или, как говорит моя матушка, «не такие шали рвали». Не такое мы проходили. И это уже азарт держаться дальше. В этом плане, может, выбрать какой-то договор уже: да, мы будем терпеть, держаться, двигаться навстречу новому периоду дальше, и здесь важно научиться как-то адаптироваться все время к новым вызовам.

«Приедет барин, барин нас рассудит» – история про перегибы на местах, о которой писали классики. Это типично российская черта или везде так, что есть высокий уровень доверия к первому лицу и высокая степень недоверия к региональной власти?

В Красноярском крае ситуация более-менее хорошая. Средний уровень – не хуже и не лучше, чем в России. Если бы что-то было плохо или совсем хорошо, мы могли бы сделать четкие выводы. Красноярский край – ситуация благоприятная.

Если сравнить два главных разлома современной России – какой из них глубже, и, скажем так, непримиримее? Это раскол политический, идеологический (в зависимости от крайности взглядов на происходящее)? Или все-таки раскол социально-экономический, когда люди с огромными доходами просто физически не способны понять выживающий регион или человека с кредитами?

Все присутствуют в большей или меньшей степени. Хотя я бы не сказала, что существует политический раскол или политическое размежевание. Скорее, мы сейчас наблюдаем, как всегда в России, если не сплочение, то центростремительные тенденции. Выборы это показали.

Социально-экономические, конечно, есть, но это не 90-е, не начало 00-ых. Мне кажется, очень сильный смысловой раскол. Не между людьми и поколениями, а вообще непонятно, что есть ценность. С одной стороны, мы понимаем, что есть патриотизм, Россия, семья – это очень важные ценности. С другой стороны, до конца не понятно, где «Я», мои интересы, границы другого человека, границы семьи, моего города, страны. Такие нюансы смысловые непонятны. И очень эту фальшь чувствует молодежь.

В России долгое время бедность ассоциировалась с бездельем. Но сегодня социологи всё чаще говорят о феномене «работающих бедных». Насколько масштабен этот скрытый очаг раздражения в регионах?

Есть такое понятие. Но я все-таки не склонна видеть очень сильное противопоставление сейчас экономическое. Тема неравенства по-прежнему больная, особенно в регионах. И между столицей и регионами мы видим диспропорции. Но экономический момент сейчас не самый актуальный, скорее, это неявное витание каких-то раздражителей. Мы иногда видим: люди тревожные и бедные, и богатые, и средние. Эмоциональным расстройствам подвержены все – и имеющие деньги, и не имеющие. Соответственно, эпидемия ментальная, которая пришла вслед ковиду, это, на мой взгляд, приоритетная тема. Экономическое мы можем как-то с помощью определенных действий выровнять, а последствия от ментальной эпидемии – очень сильные. Новую жизнь не прожить.

Мы живем в моменте, когда долгосрочное планирование кажется безумием. Какой сегодня реальный горизонт планирования у обычного человека? На сколько дней или месяцев вперед осмеливается смотреть россиянин?

В основном мы планируем на полгода. Говоря о том, что я уже запланировала новогодние праздники, люди говорят: «Ну ты живешь будто в другой стране, в другой вселенной». Мы мыслим все-таки вперед на полгода максимум, например, перевести ребенка в другой класс.

Мне кажется, в данной ситуации, идеальная схема планирования – это на один день Ты просыпаешься в прекрасном настроении и планируешь день до конца вечера. Потом говоришь себе, какой ты молодец и этот день прожил замечательно. И это не банальность. Когда ты каждый день планируешь свой день, проживаешь его и подводишь итог, то и получается, что ты на полгода, и даже уже на 3 года, распланировал.

Если ты каждый день делаешь сегодня только это дело, то у тебя оно сдвинется и на месяц, и на полгода, и даже чуть больше. Потому что тебе уже не страшно: ты этот день прожил, а значит, и завтра проживешь достойно.

Рекомендуем по теме:

• «Раздражение системой постепенно накапливается»: политолог о рекордном росте тревожности в России

• «Центры маркетплейсов превращаются в критическую гражданскую инфраструктуру»: политолог о последствиях ударов по складам в России

• «Владимир Владимирович, вас боятся»: Виктория Боня обратилась к Путину и озвучила проблемы россиян